Церковнославянскому — быть!

2 года назад Симеон Комментарии к записи Церковнославянскому — быть! отключены

Честно говоря, проблема перевода богослужебных текстов мне не кажется такой очевидной. В настоящее время у нас достаточно и других, более серьёзных и актуальных проблем, нежели частичное непонимание текстов современными прихожанами. Но, в связи с тем, что некоторые активисты с особым рвением требуют перевода части (или всех) текстов на современный манер, хочу привести доводы, от которых уже не отвертеться. Точнее, приводить буду не я; моё понимание защиты церковнославянского языка сводилось, в основном, к сочетанию существительных: красота, атмосфера, традиции, символизм. Здесь и далее я приведу отрывки из статьи прот.А.Шмемана из раздела «Языковая редукция» (автор разбирает аналогичную проблему Православия в Америке).

Тезис и основная проблема сторонников перевода
«Когда народ поймёт текст богослужения, он, так сказать, автоматически вернётся к истинному его смыслу и заново обретёт его силу — вот, в упрощённой форме, основной тезис».

Эстетика, поэзия, культ
Большинство наших переводчиков, как видно, забыли, что основной «ключ» к богослужению — в первую очередь эстетического, а не рационального свойства. Литургические тексты — не только утверждения, богословские или нравственно-дидактические, с единственной целью выразить и сообщить мысль, заповедь, знание. Вернее, это и впрямь их цель, но достигается она иными средствами, чем в богословии и проповеди. Эстетический элемент в богослужении — в литургической поэзии, музыке, обряде — не случаен, а существен; он укоренён в самой природе культа, так что, лишаясь его, богослужение перестаёт удовлетворительно исполнять главную свою функцию — не просто сообщать идеи о Боге, но раскрывать «небо на земле», приводить человека в прямое соприкосновение с той Реальностью, адекватным и действенным символом которой бывает культ… Конечно, богослужение имеет назидательную, или образовательную, функцию, можно сказать даже, что в известном смысле все богослужение есть научение, есть богословие, есть проповедь. Но научение это не просто неотделимо и неотличимо от красоты, но красота есть само его содержание и средство сообщения.

Именно здесь проблема литургического перевода встаёт во всем своём реальном значении. Две трети всех литургических текстов в нашей традиции составляют гимны, то есть поэтические произведения, предназначенные для пения. Поэзия же, по определению, непереводима (выделено мной), ибо смысл её — в органическом сплетении строя, ритма и музыки слова… Порой ссылаются на успешный славянский перевод византийских текстов. Но успех этот в буквальном смысле уникален и не может служить прецедентом, ибо славянский богослужебный язык так или иначе был создан в процессе перевода и, по причинам самого практического свойства, есть прямая и едва ли не чудом возникшая копия греческого.

Телица рыдала, созерцая Тельца
Все эти сложности попросту игнорируются нашими переводчиками. Ими движет наивное убеждение, что если «знать» греческий, церковнославянский и английский, то даже с такими шедеврами православной гимнографии, как Великий канон святого Андрея Критского или Акафист Пресвятой Богородице, «не будет проблем». Но, сказать по правде, результаты выходят порой самые плачевные. В лучшем случае мы получаем вялые, невнятные и «сомнительные» (с точки зрения английского языка) тексты вроде следующих: «Не хвались, ибо ты есть плоть, и троекратно ты отречёшься от Меня — от Меня, Кого все создание благословляет и прославляет во все времена»; « Ты подведёшь Меня, Симон Пётр, — говорит Господь, — едва лишь произнесётся это слово о тебе, хоть ты в себе и уверен, и служанка, приблизившись весьма скоро, повергнет тебя в смятение».

В худшем же случае появляются примерно такие строки: «Телица рыдала, созерцая Тельца, повешенного на древе».